Гермес с трудом перевернулся на живот и на полсекунды превосходя скорость новорожденной красной морской черепахи, до ночи преодолевающей поверхность школьной линейки, преодолевая дюйм за дюймом, жизнерадостно пополз вперед. Кабы не сила притяжения, ему бы никогда не улыбнулось доползти по адресу. Но он был — богом удачи, не забывайте. Потому расстояние до заветной бутылочки все сокращалось. Наконец, несчастный Гермес совершил последний мучительный рывок, схватил бутылочку маленькими ручками, зажал и коленями, чтобы наверняка. Больше всего в ту минуту он боялся обронить с ноги залог своей необычайной удачливости — крылатую сандальку. Боялся, но с поразительным мужеством принялся откручивать крышку. Он работал самозабвенно. Гордо. Настойчиво прилагая усилия.
Собираясь в толчках. Точно не бог был, а пахарь. Метростроитель. Шахтер. Военный герой со своей окопной лопатой.
Он трудился без дураков над окаянной крышкой, но она была слишком туго закручена, не поддавалась ему, как назло!
Его охватило отчаяние. Нет, нельзя было позволить отчаянию овладеть собой, как ошейнику — собакой. Какой-то выход обязательно был должен иметься. Найтись. Стекло… Н-да.
Стекло не резина. И в том — приемущество. Стекло очень хрупко. Его просто нужно разбить. Чем? Без понятия. Так, обозрим эту местность. И вправду, вокруг одержимого силою бога валялось множество камней с камушками, на которые всегда было можно рассчитывать. Маленький бог придвинул горлышко бутылки к одному из них, помогая себе руками, принял сидячее положение и взял другой камень. Но он не смог нанести удара достаточно быстро, чтобы отбить это злосчастное горлышко. Он просто поднимал очередной камень и, выпуская его, позволял свободно падать.
К счастью, при падении бутылочка треснула и четвертый камень наконец отколол ее горлышко. Гермес с трудом поднял бутылку, перенес ее на картонную коробку и жадно припал пересохшим ртом. Проклятье! Не щадили тут волосы. Запах жидкости оказался тошнотворным, но у него не оставалось времени привередничать! Он без огня — помирал. Пей, пей, трудись. Внутри него могло поместиться около дюжины чайных ложечек жидкости. Гермес твердо рассчитывал взять эту ношу до капли.
По мере того как божок поглощал несусветную жидкость, внутри его тела разливалось блаженное ощущение, мягчала смола. Вот это жизнь. Судя по тому, что ему удалось прочитать в мыслях у Брафа, сейчас ему просто было предписано оказаться до чертиков пьяным, но он чувствовал здравость. Сказать иначе, Гермес испытал, что ощущает человек, съевший больше чем следовало, но еще не успевший о том пожалеть.
Гермес с удовольствием пошевелил пальцами ног и с удовлетворением кивнул. Пальцы ему подчинялись. Тут ему в голову пришла еще одна идея. Захотелось проверить. Там, где находились его слуховые проходы, резина была очень тонкой; он вытянул псевдоподию из комочка смолы в голове и ею дотронулся до мембраны. Послышался скрипящий звук, который мог бы издать испорченный громкоговоритель. Он изменил скорость движения внутреннего щупальца. Потом изменил еще несколько раз — до тех пор, пока не добился нужного сочетания тонов с обертонами, попытавшись издать человеческое слово.
— Таня!
Ах, мамочка! У него получилось! Получилось не очень хорошо, но сомневаться в том, что ему это удалось в самом деле, больше не приходилось. Теперь он мог разговаривать с людьми непосредственно. Даже, если вдруг очень повезет, с самой Таней Браф. Он представил себе ее личико. Ой-ой-ой.
Приведен был, буквально, в экстаз! Таня! Божок попытался издать человеческий вздох. Насколько он понимал, все влюбленные люди обязательно часто вздыхают, а Гермес был влюблен! Хотел видеть ее.
Но если хочешь, работай над этим. Получалось, ему нужно как-то выбраться со свалки. Уже вовсе стемнело, но ему — без разницы. Он отлично брал и ультрафиолет, и инфракрасное излучение. Не страдал в ограниченности так называемого излучения видимого спектра. Чтобы что-либо увидеть — света ему требовалось даже меньше, чем коту. Помогая себе перепачканными руками, он, продираясь сквозь разлетавшийся мусор, принялся карабкаться по склону вверх. Только пятки сверкали. Наконец Гермес выбрался из котлована и увидел дорогу, уходящую вдаль.
Его крошечные стопы ярко отсвечивали в лунном свете и мелькали так, как над тарелкой голодного, вдруг добежавшего до еды, мелькают ножик с вилкой. Ай да он! Вот как несся.
Только вечерняя роса, постепенно смывавшая пятна грязи с его наломавшегося тельца, работала быстрее. Скоро он сделался, как и прежде, и бел вроде сахара кускового, и ангельски чист. Вышедшая на ночную добычу ласка заметила его и хотела было попробовать напасть на непонятное существо.
Когда маленький бог на бегу внушил ей, что он — очень злая собака, сочла лучше ретироваться. И — скрылась. Животные воспринимали подобные неожиданные превращения совершенно естественно, не думая, вроде людей, что сходят с ума.
Он про себя усмехнулся, затейник, подумав, какие штуки он сможет выделывать с Табби, когда вернется, и поспешил вперед с несусветною скоростью — около добрых двух миль в час.
Браф проработал в лаборатории допоздна, стараясь наверстать упущенное во время прогулки время. Он и думать забыл о своих неприятностях с Гермесом. Наконец все же свернулся, прибрал, выкинул мусор, оставшийся после дневных опытов, и лабораторию запер.
У самого выхода в холле он встретил Диксона, руководителя лаборатории органической химии, тоже направлявшегося домой. При виде Брафа пухлое лицо Диксона засияло, и он радостно приветствовал его: — Здорово, Браф. Что, сегодня снова допоздна?
— Да вот, пришлось. Кстати, как у вас там продвигается с туберкулезом?
Диксон дружелюбно похлопал его по плечу.
— Неплохо, неплохо. Получили антитоксин. Беда только в том, что мы получаем его в слишком малых количествах. А производить достаточно для дальнейшей работы с вакциной… на то нужно время, которого нет. Кстати, я сегодня видел на этаже вашу дочь — она как раз гуляла с племянником Ходжеса, к кому-то заходила в библиотеку и сказала мне…
— Вы имеете в виду с Джонни Томасом? — Брови Брафа мрачно сдвинулись. — Так значит, Ходжес и впрямь его дядя! Хммм.
— Все еще боретесь с биохимическим отделом, да? — Благодаря какому-то чудесному сочетанию такта и добродушия Диксону удавалось поддерживать приятельские отношения и с Ходжесом, и с Брафом, и с их промежуточными врагами. Жаль, что никак не помиритесь. В принципе, Ходжес вполне приличный человек… Хотя, вряд ли сойдетесь. Уж больно вы оба упрямы. А упрямство вам только вредит. Вот племянник его — совсем другое дело. Явился выкачивать денежки из дяди, а заодно, как я слышал, и пересидеть здесь какой-то скандал в Нью-Йорке. Репутация у него ой-ой-ой. Не хотел бы я, чтобы моя дочка гуляла с таким типом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
